ВАЛЬСИРУЮЩИЕ /LES VALSEUESES. Реж.: Бертран Блие /Bertrand Blier. В гл. ролях: Жерар Депардье /Gerard Depardieu, Миу-Миу /Miou-Miou, Патрик Деваэр /Patrick Dewaere, Жанна Моро /Jeanne Moreau. Франция. 1974.
Почти все, кто пишет об этом фильме, непременно отмечают то обстоятельство, что Блие создал свой шедевр в годы, когда французский кинематограф переживал творческий кризис, в эпоху так называемого «безвременья», когда революционная «новая волна» уже задохнулась под слоем буржуазного глянца, а время «неоварваров» 80-ых еще не пришло. 70-ые проходили под знаком коммерческого жанрового кино: детективов, комедий, гангстерских боевиков, мелодрам, а также порнографии. В свете этого факта, значение «Вальсирующих» для европейского кинематографа сложно переоценить.
Идейная фабула ленты, если смотреть поверхностно, кажется вполне тривиальной для того времени – разгром и осмеяние мещанской морали с ее убогими, конъюнктурными ценностями и деспотичными божками потребительского общества (как выразился исполнитель главной роли Жерар Депардье: «кирпич в кинематографическую витрину»). Но это только лицевая сторона картины. Гораздо более ценным в ней мне видится то, что сквозь нонконформистский пафос и нигилистический эпатаж, сквозь тонкий бунюэлевский сарказм и едкую вольтеровскую иронию, сквозь эти социальные проявители, волшебным образом проступает то неуловимое, трудно выразимое словами, метафизическое свойство, которое, собственно, и превращает ее в культурный шедевр: она обладает тем, что Антонен Арто назвал «отношением материи с породившим ее духом», она оживляет неодушевленную реальность. Подобное качество позволяет безошибочно и, в какой-то мере интуитивно, отличать подлинные шедевры от просто хорошего, добротного, но не великого кино. Этот эстетический императив является основополагающим и родственным для всех по-настоящему значимых картин, зачастую совершенно различных по форме, содержанию, стилю, смысловому посылу, культурному коду и (или) авторскому почерку. Первое сравнение, какое приходит на ум – «Последнее танго в Париже» Бертолуччи, трагический гимн одиночества и свободы в «постреволюционном» мире.
«Вальсирующие» -- это диссонирующая смесь провокации, нежности, жестокости и сарказма. Сюжет – похождения двух (Жерар Депардье и Патрик Дэвэр) молодых лоботрясов, воришек и хулиганов (позже этот дуэт превращается в трио с Миу-Миу, их случайной подружки, пребывающей в перманентном поиске оргазма), не озабоченных нравственными святынями законопослушных сограждан, движущихся в фривольном танце свободы, секса и беззаботной романтики текущего мгновения. И никаких иллюзий и планов на будущее. Но недаром Блие снискал себе славу хитреца-интеллектуала, искусного провокатора, смущающего зрителя амбивалентностью своих героев, которые никак не вмещаются в рамки узнаваемого клише – эдаких безобидных оболтусов, прожигателей жизни, персонажей, конечно, не положительных и аморальных, но, в общем, симпатяг, вроде школьников-оторвышей, беспрестанно нарушающих дисциплину, но снисходительно любимых учителями за простодушие и неиссякаемую жизнерадостность. Вовсе они не такие, поскольку иногда ведут себя как порядочные подонки – например, в доме у доктора, или в электричке с молодой мамашей. Виртуозно балансируя на грани лирики и цинизма, гуманизма и беспредела, Блие не оставляет камня на камне от уютного домика стереотипного зрительского восприятия. Он ставит обывателя в тупик, не давая ему возможности однозначной интерпретации поведенческих шаблонов, не позволяет ему навесить на всех персонажей привычные ярлыки. Блие не жалует черный и белый цвета, он мастер многогранных ракурсов, провокационных метаморфоз и шокирующих контрастов. Он показал (удачное определение критика С.Добротворского) «…как бьющая через край витальность очаровательных негодяев способна пролиться на почву обыкновенной жизни не только освежающей энергетикой, но и слезами, а то и кровью».
см.ниже
Вся компания будущих звёзд французского кино, еще свободная от гнета славы и ограничительных рамок профессионализма, играет легко и с удовольствием, как дышит. Во второстепенных ролях, на двух противоположных полюсах экрана – прошлого и грядущего кинематографа – выступают икона «новой волны» Жанна Моро, вплетающая в комедийную ситуацию нить личной трагедии, и будущая прима, холодная и обманчиво аскетичная Изабель Юппер, здесь еще совсем юная, веснушчатая девчушка, выражающая протест нового поколения против своих предков, олицетворяющих собой замшелый, угнетающе скучный буржуазный образ жизни. Трогательная сцена дефлорации Изабель Жераром Депардье, чистой и безгрешной в своей незамутненной похоти, смешанной с детским любопытством, имеет и ритуальный характер, словно бы, с прицелом на будущее, символизирует посвящение в верховные жрицы актерского искусства.
Бертран Блие поставил фильм по своей же собственной книге «Вальсирующие, или похождения чудаков». Книгу я пока что не прочел, но по логике развития сюжета, следуя нерву повествования, финал вырисовывается совершенно очевидный – гибель героев. В фильме этого не происходит, что привело меня в некоторое недоумение. Герои просто катят на машине в никуда по дороге своей вольной беспутной жизни. И лишь позже я узнал, что в литературном первоисточнике они таки гибнут, соответственно закономерности повествования. Но продюсеры ленты не согласились с такой безрадостной концовкой, которая, по их мнению, испортила бы общую мажорную тональность картины. Хотя, по другой версии, финал изменил сам Блие, по каким-то своим творческим соображениям. Доподлинно разузнать истину мне пока не удалось.
P.S. Valseuses – труднопереводимое выражение французкого сленга, которое приблизительно можно перевести как «мудозвоны»
*** В книге Умберто Эко «Полный назад!» упоминается рекламный слоган: «Ештье дерьмо: миллионы мух не могут ошибаться!». Как это замечательно подходит под современное прокатное кино, создающееся для миллионов и миллионами активно поглощаемое. На этом факте строится представление о современном мире и культурных потребностях современного человека. Российский блокбастер «Адмирал» вышел в Украине в невероятном количестве копий, установив тем самым новую планку, к которой хотелось бы дотянуться всем. И, по всей видимости, вскоре планка эта поднимется до новых высот, и новые миллионы смогут благополучно поедать очередных «адмиралов».
Время сейчас такое. Переходное. Прошлое переходит по перерытому минному полю настоящего в качественно новое будущее. Которое, как обычно, не сулит ничего хорошего. Но так было всегда. Другое дело, что большинство стало столь абсолютной стеной, что ее уже не проломить даже абсолютной силой, каковой всегда были гении, открытия, шедевры.
Развал СССР отнюдь не ознаменовал победу либерализма над тоталитаризмом. Сейчас можно видеть, как поднимает голову русский тоталитаризм, замешанный на автократии и фашизме, спекулирующий на стадном патриотизме и агрессивном национализме. Можно видеть, как «адмиралов» прочат в герои нации. Снова кино прячется в фестивальное диссидентство. Фестивали становятся островками демократии. На них зачастую показывают кино, которое было под запретом, или то, что нельзя увидеть в силу селекционной политики. Неугодный кинематограф снова как страус вынужден прятать голову в песок.
Запретив тело, консерваторы породили сладкий, запретный плод и спровоцировали извращения. В противодействие табу, случился рассвет эксгибиционизма как патологии, расцвет порнографии и сексуализации культуры. Если когда-то обнаженное тело было естественным, могло обладать потенциалом для борьбы с ханжеством, то сегодня, по факту, обнаженное тело – ничто. Всё обнажено. Все обнажены. Но мы больше не ликуем и не возбуждаемся, в том смысле, что не испытываем детсадовского восхищения от демонстрации и созерцания гениталий, а лишь дразним друг друга тем, что когда-то имело сокровенный смысл.
Современный эксгибиционизм шагнул далеко за сферу физиологии. Он уже коснулся духа, поведенческих моделей, способов социализации и репрезентации. Как самый наглядный пример, можно взять хотя бы эти самые блоги. Это не только инструмент коммуникации, но и инструмент подачи себя в желаемом облике. И желаемый облик, чаще всего, не «облик, который нравится мне», а «облик, который нравится всем». Сейчас многим нравится отсутствие тайн, нарочитая демонстрация собственного исподнего. Поэтому мы видим сотни блогов, авторы которых выворачивают себя наизнанку, потрошат душу, выставляют напоказ содержимое кишечника на ладошках. Обнажая нутро, мы кормим праздных зевак – таково символическое значение обнажения сегодня.
В этом смысле обнаженное тело и душа предстают некой социализирующей валютой. В обществе зрелища, где доминируют лишь мерцающие оболочки, а содержание заменяется пустотой (или, в лучшем случае, уходит на второй план), такая валюта становится не только средством, но и ключевой целью. Мы расплачиваемся ею, чтобы жить, и живем, чтобы расплачиваться. Трагизм в том, что те, кто обладает оболочкой, но наполнен пустотой, обречен обнажаться с пущей прытью – им никогда не угомониться, никогда не обрести покой.
На горизонте пылающие фонтаны нового дня: культура тотального вуайеризма и эксгибиционизма, культура обнажающихся и смотрящих. Все эти прозрачные туалеты, все эти реалити-шоу, светские хроники и пестрые таблоиды – всё это признаки мира, где позволительно быть лишь голышом на блюдце, где божественному эросу в сумраке нет места. В таком мире ни о естественном сексе, ни об интимности речь не идет. Это напоминает большую площадь, где все прохожие вдруг сбросили одежду. И что последовало потом? Радость и свобода? Едва ли…
Стиль. Стиль – это ответ на всё. Стиль – это свежий подход к чему-то глупому или опасному. Предпочтительнее делать что-то глупое стильно, чем что-то опасное без стиля. Делать что-то опасное стильно – это то, что можно назвать искусством. Коррида может быть искусством. Бокс может быть искусством. Любовь может быть искусством. Жизнь может быть искусством. Очень немногие имеют стиль, и еще меньше кто способен его соблюдать. В целом, даже у кошек больше стиля, чем у людей. Иногда кошки обладают подлинным стилем.
Когда Хэмингуэй размазал свои мозги по стене, в этом был стиль. Некоторые выдающиеся люди дают нам образцы стиля. Стиль был у Будды, у Сократа, у Жанны Д’Арк, у Цезаря, у Казановы, у Байрона, у Че Гевары. В стиле всё дело. В том, как ты поступаешь, в том, как меняется мир вокруг тебя, в том, что в тюрьме ты можешь чувствовать абсолютную свободу, в том, что на белой стене ты можешь нарисовать то, чего нет, в том, что для тебя слово «компромисс» не существует, в том, что ты не мыслишь другого исхода, кроме как идти до конца.
"Мы погасим весь свет, и мы станем смотреть, как соседи напротив пытаются петь, обрекая бессмертные души на смерть, чтоб остаться в живых в этой давке"(с)
Розовые фламинго /PINK FLAMINGOS. Реж.: Джон Уотерс /John Waters. USA. 1972
Первый и самый скандальный фильм культового американского режиссера Джона Уотерса (который также снял нежно мной любимого «Плаксу») от одного известного кинокритика получил определение «упражнение в дурном вкусе». Определение довольно меткое, однако, стоит упомянуть и высказывание самого Уотерса о своем создании: «Я горжусь тем, что моя работа ни в чем не потакает зрителю. Но всегда следует помнить, что дурной вкус бывает как хорошим, так и плохим». Мэтр, очевидно, прозрачно намекал, что его фильм, сделан именно в «хорошем дурном вкусе». Возьму на себя смелость с ним согласиться.
Картина представляет собой не обремененную смыслом, лишенную эстетического позитива демонстрацию всевозможных пакостей, извращений и первертивных наклонностей всех без исключения персонажей, главный из которых – легендарный трансвестит Дивайн в роли самого себя: омерзительной наружности, похожего на размалеванный в кислотные цвета гибрид ирокеза со свиньей. Другие герои тоже ненамного краше, особенно мамочка Дивайна – имбецильное, оплывшее жиром существо, сидящее в детском манеже и целыми днями пожирающее яйца, предварительно давая им (яйцам) имена и разыгрывая сценки из репертуара кукольного театра для даунов. Есть еще сын Дивайна и его подруга – эти на вид на людей смахивают больше, но маргинальность их поступков напоминает страшилки про «маленького мальчика». Не уступают им в колоритности и их враги, мечтающие из зависти к славе Дивайна угробить всю честную компанию - шизанутая супружеская парочка, разодетая в диковатого вида пестрые одежки и промышляющая продажей младенцев лесбийским парам. Младенцев они получают почти инкубаторским способом: похищают на улицах молодых бесхозных девиц и сажают их на цепь в грязный, сырой подвал, где их потом насилует ихний слуга-дебил, исполняя функцию искусственного оплодотворителя. Когда приходит срок, новорожденных забирают, а рожениц оставляют в подвале, пока не сдохнут. Также вы станете свидетелями инцеста, каннибализма, обувного фетишизма, онанизма, эксгибиционизма, вуайеризма, изнасилования с участием обезглавленных куриных трупов, копрофагии и прочих милых забав. Аппетитный букетик, не так ли?)
Но фокус заключается в том, что актеры проделывают все эти мерзости так легко, беззлобно и непринужденно, совершенно не комплексуя, не испытывая никакой неловкости, что в глазах непредвзятого зрителя показ этих извращенных проявлений темных недр человеческой натуры выглядит по большей части комично, нежели отвратительно, и вызовет скорее приступ смеха, чем рвотно-блевотный позыв. Ведь в большинстве кинолент, где изображаются разные отклонения и паскудства, это делается намеренно для того, чтобы шокировать публику, завоевать популярность посредством безыскусного эпатажа и, в общем, является чем-то сродни «черному» PR. Здесь же, извращения становятся выразительным средством и составляют саму ткань фильма. Они самодостаточны и не нуждаются в моральных и этических оценках. Персонажи чувствуют себя прекрасно, извращаются с удовольствием, нимало не заботясь об общепринятой системе ценностей, и не оставляют тяжелого, отталкивающего впечатления с примесью чувства вины.
На лицензионном ДВД есть дополнение, где сам режиссер, иронизируя над вполне предсказуемым возмущением нравственно озабоченной общественности и борцов за права животных, говорит: «В фильме есть эпизод, где убивают цыпленка. Я ем курятину и, насколько мне известно, цыпленок, который лежит на моей тарелке, умер вовсе не от сердечного приступа. Мы же сделали мир гуманнее – сначала показали цыпленка в кадре, а потом уже отрубили ему голову: по крайней мере здесь есть момент славы». )))
Малена /MALENA. США, 2000. Реж.: Джузеппе Торнаторе /Giuseppe Tornatore. В ролях: Моника Белуччи, Джузеппе Сульфаро, Анджело Пеллегрино, Гильберто Идоне, Гаэтано Абоника и др.
Романтичное, красивое кино. Полюс драматичности фильма - зависть обывателей захолустного городка к прекрасному и недоступному. В образ святой грешницы, на голову которой обрушивается вся ревность мира, идеально вживается Моника Беллуччи. Камера, словно опытный любовник, следует изгибам обворожительного тела, удачно используя фетиш - и, словно демонстрируя невозможность впитать в себя всю красоту божественного создания, безжалостно участвует в актах насилия над ним. Ангелом-хранителем несчастной женщины выступает мальчик-подросток. Конечно же, справиться со злобой и уродством мира он не в состоянии, и в его фигуре мелодраматичность картины преломляется в комизм. Все эти эротические фантазии пубертатного периода на фоне становления, расцвета и падения фашистской Италии - прекрасная и грустная улыбка кинематографа. Нельзя сказать, что это политическая сатира - просто неуловимая улыбка красоты, которая проходит сквозь мир, ни на чем не задерживаясь.
Сентябрь встречали мы в постели:
Еблись, лежали, груши ели
И вяжущую рот хурму.
Ты с озорства лобок мне брила,
Лизала, пудрила, шалила,
Лицеприятная уму.
А я, сося твой клитор бледный,
Дрожал, как эпилептик бедный,
И навзничь повергался вновь,
Чтоб ты - нагая Эвридика,
На член садилась нежно, дико,
Венчая жаркую любовь.
И ты венчала хуй мой сладкий,
И содрогалася кроватка,
И стоны сотрясали кров.
В трюмо дробились наши тени,
Потели смуглые колени
И свeртывалась в венах кровь...
Кончали мы обычно вместе
И обмирали, словно в тесте
Два запеченых голубка.
И потолок белел над нами,
Простынкой висло наше знамя,
И рассыпались в прах века!
(В.Сорокин,"Норма")
Или вот еще сюжет: он умный, профессор такой или просто учитель словесности, ну, не знаю там, литературный критик хотя бы, а она не то чтобы дура, но явно попроще, без особой культурной озабоченности, зато, например, с большими сиськами, Гришковца любит, кино знает не по режиссерам, а по актерам. Он ее учить пытается, соответственно своим изощренным вкусам, Кафку всякую подсовывает, а то и Джойса, прости господи, кино с торрентов качает: вот, говорит, Джонни твой Депп, а там Джармуш с «Мертвецом» или вообще Джармен, упаси боже, фамилии-то похожи. А она его любит, старается, из кожи вон лезет, но ничего не получается, как ты ее в Липки не тащи, все Троещина да Борщаговка из подмышек лезет, плюс еще ее эти блядские наклонности, в общем никакого толку. А может наоборот, обучилась всему, помнит, что Мандельштама Осипом зовут, может, при случае, Линча ввернуть или даже Каурисмяки научилась выговаривать, так что он почти совсем уже в нее влюбился, а она говорит, не хочу, у меня теперь в жизни более высокие цели, роняет ему на плечо пепел от сигаретки с мундштуком и уходит покорять профессора рангом повыше, академика, скажем.
Или другая история, под рабочим названием «Семь дней задержки». Беременная – не беременная, оставить – не оставить. Допустим оставили, поженились, девочка растет красавица, а может уродина, нет, лучше мальчик, например, балбес несусветный, а то и наоборот, умный, промокашка, ботаник, все дразнят, часто бьют, если списывать не дает. Хотя какая там школа – они давно уже разошлись, году на третьем, ему не нравилось что она не любит готовить и часами листает дурацкие женские журналы, или, скажем, что она с ним не кончает, а только когда мастурбирует. А она считала, что он тиран и деспот, сделал из нее корову в стойле, а ей, может, жизни настоящей хочется, в кино ходить, или там на вернисажи всякие, сейчас как раз в городе очень много вернисажей, актуальное искусство переживает невиданный расцвет. А то и вовсе они не поженились, а она так родила, сама по себе. Или, еще лучше, сделала аборт – и всех делов то. Реализм.
А можно что-нибудь остросоциальное придумать, в духе времени про киевлянина по фамилии, допустим, Нестеренко, который был оторван от своих корней, слушал блатняк и попсу, Круга и группу «Стрелки», а потом познакомился с правильными хлопцами в вышиванках, и те стали наставлять его на путь истинный. И вот уже парень постепенно переходит с русского на суржик, и его уже прет от «Океана Эльзы» и «ВВ», а там не за горами и «Тартак» с «Гайдамаками», и в финале романа хлопец уже совсем почти чисто по-украински вещает, разве что с легким галицким акцентом, и в ушах у него Иво Бобул и Тарас Петриненко. От блин, опять чужое, ни дать ни взять «Тридцатая любовь Марины» Сорокина, кругом заезженные сюжеты, неважно, четыре их, как считал Борхес, или тридцать четыре, всё архетипы… архетипы, архетипы, архетипы…
- Ты меня любишь?
Она замялась.
- Я кое-что спросил. – настаивал он.
- Я слышала.
- Ну и?..
Она не хотела отвечать. Но, спустя несколько минут, он снова вернулся к этой теме.
- Ты могла бы, положа руку нА сердце, сказать, что любишь меня?
- Чего ты от меня хочешь?
- Ты должна сказать определенно. Зачем нам быть вместе, если ты не хочешь касаться самого главного…
- Зачем же непременно об этом говорить?
- Любишь ты меня или нет?!
- Если бы даже я тебя не любила, я бы все равно не призналась, что не люблю, когда мы вот так вместе…
- Это не ответ. Да или нет?
Она хотела выиграть время, хотя понимала, что это глупо, как-то по-детски, она чистила яблоко и давала ему, отрезая по кусочку. Вопрос ей не нравился.
- Ты меня любишь? Скажи!
Она видела, что он настроен решительно и ни почем не отстанет. Ей бы хотелось отделаться каким-нибудь ироническим замечанием, сводящим на нет этот неприятный разговор, выпустить из него воздух, лишить его опасной серьезности, грозящей необратимыми последствиями. Она словно бы делала вид, что не расслышала вопроса, естественно не становившегося более привлекательным от повторения. Но поскольку он упорствовал и требовал ответа, она сказала так:
- Я могу сказать, что мне больше нравится, когда ты есть, чем когда тебя нет.
- Как это понимать?
- Ну, когда тебя нет рядом.
- Это примерно как собака?
- О собаке я бы так не сказала.
- А как бы ты сказала? «Мне больше нравится, когда пёс со мной, чем когда его нет»?
- Примерно так.
Он был глубоко уязвлен. Но она не могла сказать иначе. Неправдой больше, неправдой меньше в этой жизни – было для нее не так уж и важно. Но слова «Я люблю тебя» обладают магическим свойством. Произнести их, полагала она, можно лишь раз в жизни - и в этом случае я бы наверняка ничего не сказала от суеверного страха развеять чары, спугнуть ту частичку любви, которая живет во мне.
